И все же… Если миром овладела какая-то химера, то чересчур отставать от нее опасно, чтобы рядовые души не почувствовали себя обделенными и не начали искать утешения в агрессии и наркотиках — психологические проблемы гораздо важнее технико-экономических. Если уж повелось, что крутой пацан должен иметь фирмовую джинсуру, надо его наделить хотя бы обносками. Чтобы он тоже мог пощеголять на дискотеке: главная функция инноваций не экономическая, а психологическая. Все инновации можно купить или украсть, но, не умея их порождать, невозможно сохранить чувство исторической полноценности.

Однако инновации невозможны без науки. Наука же невозможна без ученых. Которых создает не финансирование, но бескорыстная любовь к познанию: соберите тысячу лакеев и дайте каждому по миллиону баксов — пусть они докажут хотя бы самую простенькую теоремку. А на еще большей глубине учеными движет стремление к величию и красоте. Эйнштейн прямо говорил, что стройный мир научных теорий позволяет укрыться от жестокости и бессмысленности реального мира. А гениальнейший Пуанкаре, пришедший к теории относительности одновременно с Эйнштейном, не менее откровенно заявлял, что не наука нужна для создания новых машин, а машины нужны для того, чтобы оставить больше времени для занятий наукой. И практические приложения астрономии ничтожны в сравнении с ее психологической миссией: она подчеркивает мизерность нашего тела и раскрывает величие человеческого духа среди сияющих бездн.

Иными словами, основная функция науки не социальная, но экзистенциальная: она увеличивает иллюзию человеческого могущества и тем ослабляет нашего главного врага — страх беззащитности и ничтожности в бескрайнем космосе. Я подозреваю, что государства, не способные осуществить экзистенциальную защиту своих граждан, обречены на распад: ради чего население станет приносить хотя бы самые крошечные жертвы институтам, не порождающим в них чувства силы, долговечности и красоты? Именно поэтому государство, стремящееся быть всего лишь сферой услуг, скоро лишается возможности оказывать даже и эти услуги. Иллюзию могущества в человеке увеличивают уж никак не столовые, не прачечные и не больницы — ее увеличивают всякого рода подвиги, начиная от спортивных и заканчивая научными. И преимущество спортивных прорывов в их общедоступности, а преимущество прорывов научных в их долговечности и неожиданности; когда эту внезапность, напоминающую чудодейственность, удается донести до рядового человека, он ликует не менее, чем научный мир: «прагматичные» американцы толпами бегали за автомобилем Эйнштейна, чтобы только дотронуться до его чародейного бампера.

Иными словами, ценность науки основана на чуде, тайне и авторитете. И она начинает проигрывать лженауке, то есть магии, маскирующейся под науку, когда лженаука разворачивает перед профанами более яркие чудеса, тайны и авторитеты. Торжество шарлатанов выводит ученых из себя, и они уверяют мир, что если бы их пускали в газеты и на телевидение наравне с сумасшедшими и жуликами, то они сумели бы объяснить массам, как все обстоит на самом деле. Но это, увы, глубокое заблуждение. Люди, равно как и сами ученые, прежде всего ищут экзистенциальной защиты, хотят укрыться от бессмысленности и жестокости бытия, а ученые предлагают им убежище, в котором уютно только им самим. Поэтому наука не сможет послужить экзистенциальной защитой, покуда не сумеет предстать перед хоть сколько-нибудь образованными массами прекрасной и загадочной, а не точной и скучной.

Красота и загадочность — вот истинный базис, без которого наука не получит любви, а следовательно, и финансов. Впрочем, без любви в науке и финансы не помогут, это в браке по расчету возможно зачатие без любви. И чтобы наука сделалась предметом обожания, необходима целая контрреволюция духа, отказ от прагматизма, отказ считать рентабельность высшим мерилом красоты, истины и добра. Если требовать, чтобы каждый вздох, каждая улыбка, каждый поцелуй и взгляд на луну были рентабельными, жизнь утратит всякую прелесть, если вообще сохранится. Но, требуя от науки рентабельности, мы делаем ровно то же самое.

И, что еще хуже, сами ученые начали себя оценивать через свою полезность «народному хозяйству», считать принципиально важной свою «гражданскую позицию» в отношениях с властью. Тогда как они должны понять, что они служат вечности, а не власти и не сиюминутным потребностям населения, что они рождены «для вдохновенья» и не должны зависеть ни от «царя», ни от «народа». Станут ли они по любому поводу бичевать власть или облизывать ее где только можно — это не имеет к науке никакого отношения. Но зато «надмирность» ученого, его забота прежде всего о красоте и величии своего святого ремесла принесет народу самую большую пользу, какую ему не сможет дать никакой революционер или гражданин — я имею в виду чувство гордости за человека, чувство причастности к человеческому гению.

Народ, не способный одарить своих отпрысков этим сладостным чувством, может задержаться на исторической арене лишь до первого серьезного испытания. Способность порождать и ценить человеческий гений для сегодняшней России — вопрос национального выживания.
Но для того чтобы восстановить эту способность, чтобы обуздать власть победившего лакейства, необходимо воспроизвести систему, когда-то вовлекшую в ряды физиков, математиков, биологов массу одаренных ребят, столь ценимых сегодня за пределами собственной родины. В эту систему входила и научно-популярная литература, в том числе и ярко написанная, туда же входила и художественная литература, где ученые представали красавцами, а иногда и божествами (великие ученые и есть божества!), и постоянные репортажи из лабораторий, а не из лакейских…

Собственно, люди среднего возраста все это прекрасно помнят. И с радостью поделятся с теми, кому не посчастливилось жить в эту прекрасную пору.

Надеюсь, моя мечта потеснить лакейскую лабораторией не будет воспринята как ностальгия по обкомам и политической цензуре?

Известия, http://www.izvestia.ru/comment/article3135528/index.html